Анна Тислак уже больше года добивается освобождения своего мужа Богдана из российского плена. В начале апреля 2022 года его задержали представители «ДНР» после полной оккупации Мариуполя, где супруги жили с детьми около пяти лет. Богдан служил в Вооруженных силах Украины по контракту до 2021 года. После этого был демобилизован и на момент полномасштабного вторжения РФ в Украину был гражданским. Согласно международному гуманитарному праву, задержание и содержание в неволе гражданских людей является военным преступлением. После выезда из города Анна узнала, что Богдан находится в колонии в Горловке в статусе пленника, но отпустить его оккупационные власти отказываются. Как Анна Тислак добивается освобождения мужа, — в ее монологе. «Ґрати» публикуют свидетельства очевидцев военных преступлений россиян, собранные в рамках проекта «The Reckoning Project».  

«Мы видели, как горели дома в «Восточном» микрорайоне»

Мы жили в Мариуполе на улице Февральской, 44 — на левом берегу. Муж — родом из Хмельницкой области. Он — бывший военный, служил по контракту пять лет, в 2021-м был демобилизован. Старшей дочери на момент вторжения было четыре года, младшей — два. Мы не смогли уехать в первый день (24 февраля 2022 года — Ґ) — не было своего автомобиля, соседи ехали, но места на всю нашу семью у них не было. Потом уже было невозможно. Мы не хотели рисковать детьми — слышали рассказы, что машины обстреливают. В тот день (24 февраля — Ґ ) я проснулась в пять утра от звуков взрывов. Муж был на работе в ночную смену, он работал на складе компании «Наша Ряба». Мне стало страшно… Разговоры о возможном начале войны были, но никто в это не верил. Мы думали, что будет, как в 2015 году, когда микрорайон «Восточный» обстреляли и все… Около 7 утра я позвонила мужу, но он не отвечал, звонила его начальнику — телефон был вне зоны доступа. Муж приехал где-то через полчаса, успокоил меня. Мы решили сделать запасы пищи, снять наличные деньги. Он пошел в банкомат, но очереди были огромные, да и наличные деньги закончились. Он смог еще по безналичному расчету купить продукты и пришел домой. Я была в панике. Около обеда недалеко от нашего дома прилетел снаряд. Там был частный сектор. Мы жили на восьмом этаже, все было видно из окна. Один из домов начал дымиться. Дети очень испугались, старшая дочь начала сильно орать. Потом уснула. Мы передвинули шкаф, чтобы заслонить окно, в общем коридоре постелили матрас и, когда были сильные обстрелы, ночевали там. Так мы остались… В первый же день [полномасштабного вторжения] исчезли свет, вода. Только на первом этаже можно было набрать техническую воду — муж набирал. Мы видели, как горели дома в «Восточном» микрорайоне. Было очень страшно. Мы поставили ведро с водой, одеяла, чтобы, если наш дом загорится, укрыться ими и спуститься вниз. Дни были похожи. Запасы еды заканчивались. Еще в какой-то день муж смог купить продукты, рассчитавшись картой, а затем магазины обстреливали, выходить из дома было опасно. Мы начали питаться тем, что могли сделать из остатков запасов — пекли на огне лепешки из муки и воды. У нас был пакет пшеничной крупы для животных — очень жесткой. Долго ее варили, но она все равно оставалась жесткой. Младшая дочь не могла ее переварить — съедала и сразу в туалет. Уже даже думали голубей ловить, но как их есть… Это был просто ужас. Я не выходила на улицу десять дней. Потом постепенно начала. Выбежала — поставила кастрюлю на огонь, забежала в подъезд, выбежала – помешала, забежала… Вот так и жили. Каждый день молились, чтобы в наш дом ничего не прилетело.  Богдан Тислак с дочкой. Фото предоставлено Анной Тислак 5 марта — в день рождения старшей дочери — снаряд попал в дерево и обломками нам выбило окно в гостиной, были сквозные дыры в комнатах. Один из обломков пролетел над моей головой и застрял в потолке. Я села на пол, меня оглушило. Быстро схватила старшую дочь, которая была рядом, выбежала в коридор и крикнула мужу, чтобы пошел за младшей. Он схватил ее, и мы все вместе стояли в коридоре, ждали, когда обстрел закончится. Когда муж еще выходил в магазин, то смог раздобыть радио и батарейки, периодически мы его слушали. 6 марта услышали, что будет эвакуация. Но с левого берега не забирали, точкой сбора был Драмтеатр. Мы решили идти туда пешком. Это — далеко, но выхода не было. Собрали маленькую спортивную сумку — положили лекарство, воду, еду. Было где-то 11 утра. Эвакуацию объявили до 16 часов. Но как только мы собрались выйти из дома, начались сильные обстрелы, решили остаться. Впоследствии мы услышали по радио, что эвакуация сорвана, а пришедших в Драмтеатр людей разместят там же в бомбоубежище (16 марта российские войска нанесли авиаудар по Драмтеатру, в результате его полностью уничтожили, по приблизительным подсчетам украинской власти, погибло около 300 человек, которые там скрывались — Ґ ).  

«Мы забираем его на фильтрацию»

В конце марта по квартирам прошли «чеченцы» — никого не забирали, заходили, смотрели у проживающих документы, смотрели квартиры. Мужчин заставляли раздеваться. А 3 апреля с утра сразу пришли в нашу квартиру. Позже я узнала, что они сначала зашли в другую квартиру и хотели забрать одного парня «на фильтрацию», как они говорят. Он жил с бабушкой и прабабушкой. Бабушка начала сильно плакать, на колени упала. И старший по подъезду — Григорий, не знаю фамилии — отвел этих «ДНРовцев» в сторону и что-то им сказал. Они пошли к нам. Думаю, он сдал моего мужа — сказал, что он служил. К нам пришли двое мужчин с нашивками «ДНР».

«Мы — представители Донецкой Народной Республики», — сказали, зайдя. 

У мужа начали спрашивать документы, мои документы тоже посмотрели. Муж прописан в Хмельницкой области, хотя в Мариуполе мы жили пять лет. Начали спрашивать: «Что ты здесь делаешь». Он сказал: «Работаю, живу».

«А где твой военный билет?» — спросили.

Муж сказал, что он у матери, по месту прописки. И тогда они сказали: «Мы забираем его на фильтрацию». Я начала плакать, сразу поняла, что хорошо это не закончится, от самого слова «фильтрация» бросает в пот. Начала спрашивать, что это такое, сколько будет продолжаться.

«От суток и более, мы просто проверим, не числится ли за твоим мужем никаких преступлений. Не ной, успокойся, чего ты рыдаешь», — в грубой форме отвечали мне.

И все, его вывели и посадили в белый бус с надписью «АДЧ» — «Административно-дежурная часть» — и увезли в неизвестном направлении. Забирали и других людей из нашего дома. На следующий день ко мне подошла соседка, я готовила еду во дворе. Спросила, почему Богдан не вышел. Я сказала, что он не вернулся. Она рассказала, что ее также задержали из-за фуфайки ВСУ, которую племянник ей оставил. Их держали в детском саду рядом с нашим домом. Она сказала, что о муже все знали, знали, что служил. Спрашивали, почему не пошел служить. Потом их повезли в какую-то школу, они заполняли какие-то документы. Ее отпустили, а Богдана и других повезли якобы в Докучаевск. После задержания Богдана я едва пережила тот день и дождалась следующего утра. Где-то в 6 вышла на улицу, увидела соседа и попросила сходить со мной, поискать какую-то комендатуру, спросить, куда отвезли мужа.

Он у меня спросил: «Ты быстро бегаешь?». Я сказала, что да, и он говорит: «Тогда пошли».

И вот я перекрестила детей, спрятала все опасные предметы, сняла ручки с окон, чтобы не открыли окна, не дай Бог, и оставила ключи соседям, чтобы, если я не вернусь, они их забрали. Мы пошли в Ленинградский (микрорайон Мариуполя — Ґ ), искать.  Подходили к военным, которых встречали по дороге.

Они говорили: «Ничего страшного, всех забирают, всех сейчас проверяют... Твоего мужа проверят и отпустят. Он в чем-то замешан?».

Я говорю: «Нет, просто гражданский». А они: «Тогда его отпустят, все нормально, не парься. Мы укропов не убиваем». Мы еще там бродили-ходили, еще двоих военных встретили, к ним подошли, то же услышали и вернулись. А на следующий день я уже пошла сама в Восточный микрорайон, там спрашивала людей. Сказали, что штаб — в школе. Я пошла туда, там услышала то же самое. На следующий день я снова пошла на Ленинградский, и там был пост — прямо на улице стояли военные. Они задержали меня за то, что увидели на мне зимние ботинки черного цвета, похожие на берцы. 

«Что это за обувь? Иди сюда, показывай документы, раздевайся!».

Сняли с меня куртку, начали смотреть спину и руки, искали какие-то отметки.

«Пока с руками все нормально», — смеялись, не хотели мне отдавать документы.

Потом сказали спуститься на Виноградное [поселок] — там была комендатура. Было далеко по бездорожью, но я пошла, все время смотрела под ноги, чтобы не наступить на мину. Там тоже были блокпосты, меня останавливали: «Почему без пропуска?». Потом я узнала, что нужно было оформить пропуск, чтобы просто пешком передвигаться по городу. Но я шла дальше. Ехали такие большие военные машины, пыль поднималась – было страшно. Я дошла до комендатуры, там была большая очередь. Это был частный огражденный дом, я зашла туда без очереди, меня пустили во двор — стояла, ждала. Вышел их командир, спросил: «А чем твой муж занимался? Кто он такой?». Сказала: «В «Нашей Рябе» работал, гражданский». Он сказал: «Мы гражданскими не занимаемся. Иди в школу, там лагерь». Школа тоже была в  Виноградном. Я пошла, но там вообще никого не было. Может он пошутил… Меня просто гоняли по городу. В конце концов я вернулась домой. Еще раз я попыталась однажды пойти снова на Ленинградский, спросила военных, но они в очень грубой форме выгнали меня. Я поняла, что ничего не найду, никакой правды не добьюсь и могу еще на какие-то неприятности нарваться. Да и с соседями складывались напряженные отношения — этот дядя Гриша начал меня угнетать, заставлял ходить по разбитым дворам искать дрова или воду носить. И из квартиры, в которой мы жили, нас начали выгонять. Я поняла, что надо спасать детей и как-то уезжать, начала искать возможности. Говорили, что нужно проходить фильтрацию, но я много слышала ужасных историй: если муж не прошел, когда-то служил, то и жена не пройдет. Мне было страшно. Куда идти? Что будет с детьми, если меня тоже задержат? Я начала думать о выезде в Бердянск, откуда шли эвакуационные автобусы в Запорожье. А потом произошло чудо. Мы пошли с соседкой в магазин рядом — там до войны был «АТБ». Туда привезли роутер и раздавали вайфай. Мы приходили каждый со своим удлинителем, подключались по цепочке. Там и телефон можно было зарядить, и по вайфаю кому-то позвонить. Так вот, в мае мы пошли с соседкой, но у меня сети вообще не было, а она смогла дозвониться сыну. Он сказал, что ее могут забрать волонтеры прямо по адресу проживания и вывезти в Украину. Она сказала: «Ну здесь не стреляют, дают гуманитарку, я буду здесь». А я попросила ее, чтобы она дала мне номер волонтеров. И потом с помощью знакомых, у которых была местная карточка связи «Феникс», у меня ее просто не было, я связалась с этими волонтерами, и мы договорились на 6 июня, чтобы нас вывезли без фильтрации. Все так и вышло. Нас забрали. Мы объехали пост в Мангуше по полевым дорогам. Потом пересели в другой автомобиль, доехали до Мелитополя, а там пересели в бус и приехали в Запорожье. На блокпостах у нас ничего не спрашивали. Мы ехали с двумя пожилыми людьми. Когда водитель сказал: «Ну что, я поздравляю вас в Украине», весь автобус кричал «Ура!», мы все плакали. Я не верила, что мы выбрались оттуда. Когда приехали в Запорожье, старшая дочь стала прыгать, радоваться: «Мама, смотри, свет, смотри, свет!». Мы наконец-то увидели свет и воду после стольких месяцев… В Запорожье переночевали и на следующий день поехали через Киев в Хмельницкую область — к матери мужа, где были три месяца.  

«Я «жила» в чатах по поиску пленных»

Когда мы выбрались, я узнала, что мама мужа подала заявление о его похищении. Я написала ей короткое сообщение 10 апреля, но не была уверена, что она его получила, потому что интернет был плохой даже у роутера. Дело передали для [suggestion title="расследования в Служба безопасности Украины" text="уголовное производство открыто по части 1 статьи 438 Уголовного кодекса Украины — нарушение законов и обычаев войны"]. Я начала обращаться повсюду, где только могла: и к Уполномоченному Верховной Рады по правам человека, и к президенту, и в СБУ. Богдан Тислак с женой и сестрой. Фото предоставлено Анной Тислак Я «жила» в чатах по поиску пленных. Увидела видео из [suggestion title="Оленевки" text="В оккупированной Оленевке был организован изолятор для пленных"], на котором узнала мужа. Летом прошлого года те, кто там также был в заключении, рассказали мне после освобождения, что Богдана в середине мая перевели в СИЗО в Донецке. Я написала письмо оккупационным властям – в «Минюст «ДНР». И мне, удивительно, ответили, что с 1 июня прошлого года муж находится в Калининской колонии в Горловке. С 17 июня с него сняли обвинения в терроризме и присвоили статус пленника. Я спрашивала, почему его не освободят, и «Офис Уполномоченного по правам человека «ДНР» сообщил мне, что «статус пленника возникает с момента задержания не менее чем на 10 лет». И тот факт, что моего мужа не обвиняют в военных преступлениях, не отменяет этот статус и не является основанием для освобождения. У меня подруга на оккупированной территории, я просила ее отправлять письма [мужу] от меня. Сначала она написала свою фамилию, и письмо вернулось, в следующий раз — мое. И муж ответил! Он писал, что из всех мест, где был, это — самое нормальное. Старается держаться, но ему тяжело. У него хроническое воспаление легких, проблемы с дыханием — семь раз был сломан нос еще до плена, гастрит. Но сейчас почти два месяца писем нет. Я очень волнуюсь. Видела в телеграмм-канале «Помощь украинским пленным» видео с обращением моего мужа с просьбой помочь вернуться на Родину. Он очень бледен, очень похудел, и я заметила, что у него нет зуба. Несколько раз через знакомых передавала ему передачи — раз в месяц можно до 20 килограмм. Я не хотела выезжать за границу, но у родственников мужа в Хмельницкой области большая семья. Там нет места, чтобы мы с детьми долго жили. В конце августа мы уехали в Финляндию — написали заявку через волонтеров. Нам купили билеты на самолет, поселили в городке Састамала. Я живу в двухкомнатном домике одна с детьми. За гуманитарной помощью ходим по четыре километра в одну сторону. Автобусы ездят, но редко. Не знаю языка, поэтому трудно сориентироваться. Чувствую себя как ребенок в приемной семье. Здесь безопасно, но морально тяжело. Дети ходят в садик, но летом садики не работают. Я хотела вернуться в Украину, младшая дочь до сих пор не разговаривает — ей уже три с половиной. Нужно к логопеду ее водить, на развивающие занятия. И старшая дочь очень травмирована… На Новый год здесь были салюты. Дети испугались. Старшая дочь спросила: «Мама, это дяди стреляют?». Я ее едва успокоила. Сначала мы были так рады, что попали сюда — здесь тихо и спокойно. Но сейчас мне очень тяжело. Хочется вернуться [в Украину], но, честно говоря, очень страшно. Я здесь ни с кем не общаюсь, люди меня не понимают и не поймут. Я одна с такой бедой. Не знаю, как держаться и где брать силы. Ничего не меняется. Говорят, что есть некий механизм возвращения гражданских, но не разглашают детали. Мне кажется, что я бьюсь как рыба об лед. А что делать… У меня есть надежда [на освобождение мужа]. Во что-то хорошее нужно верить.