Протесты против российского влияния в Украине начались более девяти лет назад с мирных акций в центре Киева. Но 30 ноября 2013 года произошло нападение правоохранителей на протестующих, что не только не остановило протесты, но и распространило их на другие города. Вместе с тем, это стало началом эскалации насилия со стороны власти. 22 января 2014 года — первый погибший участник Майдана львовянин Юрий Вербицкий, которого пытали титушки, подконтрольные правоохранителям. А еще через месяц, 20 февраля, произошел переломный момент революции, когда на улице Институтской были убиты 48 протестующих и 80 ранены. Это привело к бегству экс-президента Виктора Януковича, его команды и причастных к преступлениям на Майдане. Расследование и судебное разбирательство дел, связанных с этими событиями, продолжается до сих пор. В этом году будет вынесен вердикт по главному делу Майдана — убийствам 20 февраля, в которых обвиняют бойцов бывшего «Беркута». По этому делу, несмотря на начало полномасштабного вторжения, прокуратуре удалось завершить представление доказательств, а в суде выступили обвиняемые и потерпевшие. Сторона обвинения требует пожизненного наказания для виновных, а защита — полного оправдания. Во время выступления в судебных прениях адвокатка Евгения Закревская, глава общественного объединения «Адвокатская совещательная группа», представляющая интересы семей Героев Небесной сотни в "делах Майдана", подытожила результаты длительного расследования и судебного процесса. Чтобы произнести свою речь в прениях, адвокатка включалась с помощью онлайн-связи со Святошинским райсудом Киева из зоны боевых действий, потому что с 24 февраля 2022 года вступила в ряды ВСУ, и сейчас воюет старшим солдатом в 92-й Отдельной механизированной бригаде. Связь с судом прерывалась, но Закревская смогла завершить свою речь, в которой, в том числе, размышляла об историческом значении судебного процесса по самым трагическим событиям Революции Достоинства. «Ґрати» публикуют ее речь полностью.  

«Это был максимально приближенный к людям суд»

Уважаемый суд, уважаемые присяжные и участники судебного разбирательства. Не при таких обстоятельствах я планировала выступать в этом процессе в дебатах. И даже мое участие в таком формате с объективными ограничениями по времени было организовать непросто, а подготовиться — тем более. Заранее прошу прощения, если мне внезапно придется прерваться. Но этот процесс слишком важен для меня и, надеюсь, для суда и общества в целом, чтобы не попробовать. Когда 24 февраля 2022 началось полномасштабное вторжение, я написала коллегам, что если нет прямой угрозы жизни, мы должны продолжать ходить в суд, не срывать судебные заседания. Потому что это наш фронт. И уничтожение судебной системы — это такая же цель врага, которой мы должны противостоять. И собралась в суд. Но суды в этот день отменили все заседания и остановили работу. Потому что все-таки была прямая угроза жизни. Я отложила ноутбук и документы, взяла рюкзак и пошла в пункт сбора. Следующие два месяца суды не работали. Поэтому я очень радовалась, когда они снова заработали, когда возобновился этот судебный процесс. И я думаю, все участники и суд осознает свою ответственность перед обществом за доведение дела до финала. И вынесение справедливого приговора. Адвокатка Евгения Закревская. Фото: Стас Юрченко, Ґрати Я считаю, что этот процесс является своего рода беспрецедентным. И вопрос не только в масштабности преступления, объеме исследованных материалов и большом количестве участников дела. Я говорю именно об организации такого процесса, о качестве судебного следствия. Фактически в ходе процесса мы создали новые качественно более высокие стандарты представления доказательств. Суд полностью обеспечил публичность разбирательства и возможность дистанционного участия участников судебного разбирательства.

Первую в Украине онлайн-трансляцию судебного процесса вели именно по нашему делу. И это стало очень хорошим примером, хорошей демократической практикой.

Я не знаю, каким будет приговор и согласится ли с ним сторона потерпевших, я не знаю даже, смогу ли я его услышать, увидеть и прочесть. Но я хочу поблагодарить за организацию и ведение самого процесса. Потому что уже сам процесс был очень важен для общества. Едва ли не впервые люди получили возможность наблюдать за ходом судебного разбирательства, понимать происходящее в суде, делать свои выводы, развенчивать мифы.

Это был максимально приближенный к людям суд, это очень важно, ведь понимание правосудия укрепляет веру в него. Главное, чтобы эту веру не предали.

 

«Именно действия власти радикализировали этот протест»

Я считаю, что из многих аргументов, которые мы исследовали и устанавливали в суде, главным было следующее: о чем был Евромайдан, почему люди оказались 20 февраля на улице Институтской - мы установили суть протеста. События и преступления, которые исследовал суд, произошли 20 февраля 2014 года и фактически стали завершением длительных акций протеста, начавшихся в ноябре 2013 года на Майдане Независимости и в районе Майдана в Киеве. Жертвами преступлений стали протестующие. Мы допрашивали потерпевших и свидетелей - участников процесса. И они нам рассказали, кто они, откуда, почему они пришли на Майдан и зачем [участие в протестах] было им нужно? Эта информация от потерпевших и свидетелей соответствует данным социологических исследований Фонда демократических инициатив имени Илька Кучерива, которые мы также исследовали. Таким образом был развенчан один из мифов, что протестующие — это либо бездомные, социально незащищенные слои населения, либо какие-то специально обученные, откуда-то завезенные люди, стоявшие на Майдане за деньги. Социально-демографический портрет митингующих опровергает этот тезис. Это обычные люди: учителя, врачи, инженеры, менеджеры, предприниматели, студенты. Из разных уголков Украины: у нас есть пострадавшие из Харькова, Донецка, Мелитополя, Крыма, Хмельницкого, Полтавщины, Львовщины, Волыни, Винницы и так далее. У большинства протестующих - высшее образование или они учились в высших учебных заведениях. В начале протестов их участники преимущественно не принадлежали ни к каким политическим партиям или организациям. Впоследствии с развитием протеста количество участников из партий и общественных движений увеличилось. Протестующие на Майдане в ноябре 2013 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати Требования людей на Майдане трансформировались. Требованием, которое вывело людей на Майдан, стало подписание соглашения об ассоциации с Европейским союзом. Затем, это требование «перебило» привлечение к ответственности правоохранителей, произвольно и жестоко избивших людей 30 ноября 2013 года. Позже, когда триумфа верховенства права и демократии не произошло: никого из милиционеров так и не привлекли к ответственности, а репрессии в отношении протестующих усиливались, — к требованиям добавились увольнения руководства правоохранительных органов, а затем, собственно, отставка президента и перевыборы. Это абсолютно логичный с точки зрения социологии процесс, происходивший естественно. Именно действия власти радикалзировали этот протест, и именно действия власти 30 ноября привели нас к 20 февраля и довели до того, что в этот день были убиты 48 человек и 80 ранены. Все эти люди, протестующие, имели нормальную профессию, имели свою жизнь, хорошую работу, были предпринимателями или учились, и только действия властей вывели их на Майдан, [где они хотели] реализовывать свое конституционное право и право, предусмотренное Европейской конвенцией по правам человека, на мирный протест.

Здесь мы приходим к важному выводу: люди, которые находились на Майдане, в том числе 20 февраля, находились там легитимно, они имели полное право быть там, где они находились.

Они имели полное право перемещаться по Крещатику, Европейской площади, улице Институтской. То есть в том, что они находились там, не было никакого правонарушения. http://graty.page.ua/monologue/gospodi-nu-za-chto-ih-ubivali-monologi-rodstvennikov-pervyh-pogibshih-na-majdane/ Именно власть руками правоохранительных органов системно нарушала права человека с начала протестов и до финала, который мы рассматриваем. Этот факт уже установлен решениями Европейского суда, которые мы приобщали и исследовали в суде. Было установлено системное нарушение права на мирное собрание, право на свободу от пыток и права на жизнь. Не одного и не двух потерпевших, а системные нарушения этих прав в отношении протестующих. Причем Европейский суд по правам человека делает четкий вывод, что преследование властью людей, протестующих, насилие со стороны правоохранителей и преследование в судебном порядке, возбуждение уголовных дел осуществлялись именно с целью наказания за участие в мирных акциях протеста или с целью недопущения их дальнейшего участия, устрашения других лиц, предостережения других от участия в акциях протеста.  

«Обвиняемые также находились на месте преступления»

Третий момент, который мне кажется важным, и я хочу на нем остановиться, это следующее: обвиняемые также находились на месте преступления. В ходе судебного разбирательства мы установили, что выстрелы в протестующих производились из секторов, где находились правоохранители. Подавляющее большинство правоохранителей было в черной форме с желтыми повязками. Этот факт подтверждается многочисленными видео, которые мы исследовали, свидетельствами потерпевших, показаниями свидетелей, в том числе правоохранителей. Это подразделение в черной форме с желтыми повязками — спецрота киевского «Беркута», в которой служили обвиняемые. Кроме того, это подтверждается присутствием на месте преступления их руководителя, идентифицированного по видео: командира этого подразделения Дмитрия Садовника. Четко установлено, что на месте преступления присутствовал обвиняемый Олег Янишевский — в камуфляжной форме. Все остальные обвиняемые, находящиеся на скамье подсудимых или в розыске, также присутствовали на месте преступления. Они находились именно среди лиц в черной форме с желтыми повязками. Именно в секторе, где находились и передвигались эти лица. И на видео зафиксировано, что эти люди стреляют в сторону протестующих.

То есть, мы видим объективную сторону преступления: стрельба в протестующих из сектора, где находились правоохранители, среди которых были и обвиняемые. И эта объективная сторона в ходе судебного разбирательства была установлена.

Бывшие сотрудники «Беркута» Павел Аброськин (слева), Александр Маринченко (по центру) и Олег Янишевский (справа) во время заседания Святошинского районного суда о расстрелах на улице Институтской в Киеве 20 февраля 2014 года. Фото: Стас Юрченко, Ґрати И я считаю, прокуратура и потерпевшие доказали это надлежащими и допустимыми доказательствами. Среди таких доказательств, кроме видео и показаний оставшихся в живых, -  показания журналистов, в частности видеооператора Spilno.TV Тимура Бедерничека. Его показания важны тем, что он непосредственно видел и снял на видео, что вследствие выстрелов со стороны правоохранителей протестующие получали ранения. Кроме того, эти тезисы подтверждаются и показаниями правоохранителей, в частности Анатолия Стрельченко — командира спецподразделения «Омега», который также отмечал, что видел, как со стороны бетонной баррикады правоохранители вели огонь по протестующим. При этом, согласно показаниям присутствующих в зале судебного заседания обвиняемых, они находились непосредственно на месте совершения преступления. Кроме того, этот факт — выстрелы из сектора, где находились правоохранители, в сторону протестующих, повлекшие ранение и убийство протестующих, — также подтвержден баллистическими экспертизами, проведенными по назначению суда, в том числе, Харьковским институтом. Экспертиза установила соответствие отстрелянных пуль, найденных на месте преступления или в телах протестующих, погибших и раненых из оружия, закрепленного за бойцами роты специального назначения киевского «Беркут», в том числе и за обвиняемыми. Собственно, об этом подразделении мы сейчас говорим.  

«Правоохранители воспринимали протестующих как неприятеля, как врагов, как «другую сторону», как комбатантов»

Следующий момент: были ли выстрелы, которые производили правоохранители, среди них были обвиняемые, и часть пуль идентифицировали как выпущенную из оружия, закрепленного за обвиняемыми, — были ли эти выстрелы произведены в предусмотренных законом пределах? Правоохранители имели на это право? На этот вопрос также, я считаю, мы дали ответ во время судебного разбирательства.

Нет, такого права у милиционеров не было. Не было условий, позволявших убить 48 человек и ранить 80 человек. Не было таких предусмотренных законом обстоятельств.

Я хочу остановиться на следующем: ни у одного убитого правоохранителями протестующего, ни у одного потерпевшего и раненого не было оружия, — это не зафиксировано ни на фото, ни на видео, ни свидетелями. Ни одного раненого правоохранителя после 9:15 в этот день нет. Я напоминаю, что мы исследовали очень подробно хронологию стрельбы, установили время ранения и убийства каждого протестующего и большого количества раненых. Прокурор подробно объяснял и подчеркивал, что после 9:15, как бы мы ни оценивали события до этого времени, расстрел протестующих продолжался до 11 часов утра, а последний убитый протестующий — в 17:40. Стрельба в сторону протестующих со стороны сектора, где находились правоохранители, стрельба по гостинице «Украина», по журналистам, которые находились в этой гостинице, продолжалась до вечера, поздней ночи. То есть эти выстрелы правоохранителей, следствием которых стали ранения и убийства протестующих, не были никоим образом обусловлены действиями протестующих и не могли быть обусловлены. http://graty.page.ua/primenenie-zverskoj-sily-evropejskij-sud-po-pravam-cheloveka-vozlozhil-otvetstvennost-za-nasilie-na-majdane-na-ukrainskoe-gosudarstvo/ Повторюсь: утверждение защиты, что протестующие совершали групповое нападение, не соответствует действительности. Это не был штурм, это не было нападение. Это совершенно ясно понимали правоохранители. Ни в какой момент времени ни на одном участке дистанция между правоохранителями и протестующими не уменьшалась до опасной. И не было ситуации, которая могла нанести такой вред, для предотвращения которого можно было бы стрелять в человека из оружия. Теперь нам есть с чем сравнивать. У нас идет полномасштабное вторжение России. И во время судебного разбирательства [это не были показания, конечно, но это были тенденциозные реплики обвиняемых, в частности Олега Янишевского], из которых я делаю вывод, что правоохранители воспринимали протестующих как неприятеля, как врагов, как «другую сторону», как комбатантов. Но! Не должен и не может милиционер, правоохранитель, полицейский воспринимать протестующих как врага. Не имеют права правоохранители совершать какие-либо действия, исходя из такой позиции в отношении народа, которому они давали присягу. Столкновения между протестующими и силовиками на улице Грушевского во время Евромайдана, январь 2014 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати Во время судебного разбирательства мы видели психологическое отношение обвиняемых к своим действиям, их оценку событиям преступления и событиям, предшествовавших преступлению, отношение к потерпевшим, к протестующим как к врагам, к неприятелю, как к военным комбатантам. Собственно, эта крайне неправильная правовая оценка событий со стороны правоохранителей, и именно такое отношение во многом обусловило совершение ими указанного преступления. Потому что правоохранители отошли от своих прямых задач, отошли и забыли эти задачи или никогда о них не знали. Потому что обвиняемые всерьез ненавидели тех людей, которые находились по другую сторону баррикады. Именно этим обуславливались действия правоохранителей и обвиняемых - именно этим, а еще тем, что они знали: такое поведение одобряется их командирами и руководством. Был ли прямой приказ, мы не можем этого утверждать. Но в нашем случае достаточно того, что они знали из предыдущих событий, по случившемуся 30 ноября и позже, - им за это не просто ничего [плохого] не будет, что за это будут награды, повышения по службе, премии. Вот такую квазиправоохранительную систему мы имели на 20 февраля 2014 года. И именно эта система, ее едва ли можно назвать правоохранительной, привела к трагедии, убийствам, свидетелями которых стали все мы. Хочу заметить, что обвиняемые Александр Маринченко и Сергей Тамтура в своих показаниях отметили, что не видели, что стреляли протестующие. Другие обвиняемые показания не стали давать, хотя суд максимально способствовал реализации их прав и, в частности, права свидетельствовать в помещении суда или онлайн.  

«Большое количество ранений произошло именно «на поражение»

Еще один момент: мы исследовали ранения каждого протестующего, и в ряде ранений пуля [попадала после того как] проходила через препятствие или рикошетила. Вопрос важный, по-моему, для вынесения решения по этому делу: может такой способ стрельбы как рикошет, быть безопасным; и осознавали ли правоохранители, что когда они стреляют в асфальт или брусчатку перед протестующими — это то же убийство, что это приведет к смертям? У нас есть ответ на этот вопрос именно от правоохранителей. Свидетель Анатолий Стрельченко объяснил суду, что есть два типа ведения огня: предупредительный и заградительный. Предупредительный — это выстрел в небо. И свидетель не помнил, чтобы видел выстрелы в небо и вообще предупредительный огонь. Ни один другой свидетель и потерпевший такого также не видели и не слышали. Ни на одном видео этого тоже не видно и не слышно. Свидетель Стрельченко также объяснил, что заградительный огонь — это стрельба не на поражение, это стрельба в грунт, чтобы удержать людей от продвижения вперед. Но такой заградительный огонь должен вестись только по мягкому покрытию. Я цитирую: Столкновения между протестующими и силовиками на улице Грушевского во время Евромайдана, январь 2014 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати

«Все зависит от уровня подготовки работника. Если брать правоохранителей, то давление на нарушителя должно минимизироваться, вы не можете перегнуть палку, не можете открыть огонь на махающего кулаками дядю, не можете его задержать. Конечно ведение огня по брусчатке, по твердой поверхности, не является безопасным. Если работник подготовлен, он будет стрелять в основание дерева, в грунт, в газон, но никак не в асфальт… Не вижу — не стреляю».

То есть мы знаем, что правоохранители и в том числе обвиняемые прошли огневую подготовку, тактические учения, и первое, чему учат кого-либо при обращении с оружием, это правила безопасности обращения с оружием. И в этих правилах прямым текстом говорится об опасности рикошета. Смертельной опасности. Очень много случаев ранений и гибели от рикошета. И все об этом знают и об этом говорят в первую очередь: что выстрелить в пол или в стену — это фактически с вероятностью 80% кого-то ранить или убить из присутствующих в этом помещении, а если на улице, то окружающих. Более того, пули, которые рикошетят от брусчатки, разрушаются, а также выбивают часть брусчатки, и это увеличивают количество элементов поражения и количество пораженных людей, увеличивает тяжесть ранений. Свидетель Стрельченко не упомянул еще один тип ведения огня, который называется «на поражение». Большое количество ранений [20 февраля] произошло именно «на поражение». Еще часть ранений произошла в результате стрельбы в толпу, в большое количество людей — стрелявшему было безразлично, в кого именно попадет пуля, но была точная уверенность, что в кого-то и попадет.

То есть это нельзя назвать «на поражение», но нельзя назвать и заградительным огнем. Это умышленное покушение на убийство неопределенного круга лиц. И это также умышленное убийство кого-то конкретного из этих лиц. 

У нас среди допрошенных потерпевших был Иван Раповой — бывший спецназовец. Он оценивал то, что произошло, в том числе, с профессиональной точки зрения. Он отметил следующее, отвечая на вопросы защиты, почему нельзя расценивать действия протестующих 20 февраля как групповое нападение. У него была ситуация, когда действительно на него произошло групповое нападение, и Раповой применил оружие: он сделал это так, чтобы никого не ранило и не убило. Потом он объяснял, почему не применил оружие на поражение: потому, что не имел права применять — позади были жилые дома, там могли быть люди.

А в этом случае не просто могли быть, но были люди, гражданские. Зачем было стрелять в сторону людей, которые были ни при чем? Ни в коем случае нельзя было стрелять!

Они применили оружие, из-за чего могли пострадать и пострадали невооруженные лица, что запрещено статьей 15 Закона «О милиции». Это говорю не я, это говорит свидетель, который также был спецназовцем и оценивал события не только как протестующий, но и с точки зрения, как бы он сам поступил, чтобы он делал, будь на стороне правоохранителей. И это в некоторой мере коррелирует с тем, что сказал нам командир подразделения «Омега» Анатолий Стрельченко.  

«Это был благородный протест благородных людей» 

Следующий момент: нельзя сказать, что у протестующих был какой-то негатив непосредственно к милиционерам, как это «сквозило» во время выступления защиты обвиняемых и из реплик самих обвиняемых. Мы уже знаем, что среди пострадавших были бывшие правоохранители, но были также и будущие. Мы знаем, что брат Романа Вареницы стал полицейским. Мы знаем, что наш свидетель-протестующий из Волынской сотни, выступавший в суде, который был свидетелем гибели, в частности Василия Моисея, — Сергей Мерчук теперь руководитель патрульной полиции в Ровенской области. Племянница убитого ранее, 22 января, Романа Сенника — Елена Лысак — тоже теперь полицейская. Как бы не хотелось показать стороне защиты, что Майдан - это что-то вроде «махновщины», которой они доблестно противостояли, — это совершенно не так. То есть из свидетельств потерпевших мы видим, что это был благородный протест благородных людей, высокообразованных людей, интеллектуальных людей, имевших неплохой достаток, работу, профессию. Среди протестующих в демографическом и социальном аспекте было репрезентативно представлено население в Украине таким, каким оно есть. Но это была более активная часть общества, которая сильнее других была готова отстаивать свои убеждения.   Протесты во время Евромайдана в Киеве. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати Я хочу, чтобы вы вспомнили показания свидетеля Александра Кравченко — на момент преступления он был руководителем уголовной милиции Киева. Его показания несколько отличаются от общей массы показаний правоохранителей, которые ничего не помнили и вообще были «ни при чем». Показания отличались тем, что он действительно достаточно адекватно оценивал суть протеста, оценивал тех, кто был среди протестующих. И его показания в этой части тоже коррелируют с тем, что мы услышали от потерпевших. Хотя я в любом случае считаю его заангажированным свидетелем, потому что его обвиняют в других преступлениях против Евромайдана. Еще, по-моему мнению, были важными свидетельства Николая Тягнирядна. Он на самом деле дал ключ к тому, откуда у правоохранителей была такая ненависть к протестующим. Тягнирядно во время Евромайдана был заместителем командира киевского «Беркута». В суде он рассказал о том, что его личному составу какие-то люди, он называл их "разведчики", передавали одну методичку. Насколько я поняла, эту методичку, очевидно, создали эти же «разведчики» или их руководство из МВД или СБУ специально, чтобы из протестующих создать образ террористов в глазах правоохранителей. Методичка на арабском и украинском языке: собрание правил, которые якобы бы соответствовали тому, что должны делать протестующие и что они действительно делали. И, общаясь с личным составом, со своим руководством, правоохранители верили в эту методичку. Таким образом, власть искусственно создавала образ врага из протестующих. Это объясняет частично и настроения правоохранителей, дополнительно доказывает, что действительно у власти была цель: чтобы правоохранители ненавидели свой народ, ненавидели протестующих. Но это никак не оправдывает непосредственно правоохранителей и наших обвиняемых. Даже если их кормили такими фейками, а они в них верили. Потому что [знаний] средней школы достаточно, чтобы иметь определенный уровень критического мышления и думать своей головой. Я хочу обратить внимание суда, что к утру 20 февраля линия разграничения между протестующими и правоохранителями проходила от угла Дома профсоюзов, через памятник Основателям Киева, перед Стелой ближе к улице Крещатик и к консерватории. И когда эта линия фактически распалась, люди пошли хаотически, кто где стоял, пошли в разные стороны. То есть часть пошла по Крещатику к Европейской площади и в сторону улицы Грушевского, а часть пошла вверх по улице Институтской. Хаотично — и это решило судьбу многих людей. http://graty.page.ua/news/on-skazal-chto-vse-horosho-ne-bojtes-derzhites-v-sude-vystupil-svidetel-smertelnogo-raneniya-majdanovcza-igorya-pehenko/ Улица Грушевского — тоже правительственный квартал, там находятся Верховная Рада и Кабинет Министров, важные правительственные здания, которые еще 18 февраля очень серьезно защищали. И часть протестующих выдвинулась именно в эту сторону, в сторону таких же протестующих. Хаотично, случайно — все эти люди направились к крайним баррикадам Майдана, которые были до событий 18 февраля. Одни шли по Институтской к «снежной баррикаде» у выхода метро Крещатик, другие пошли по Крещатику в сторону Европейской площади к баррикаде у стадиона Динамо. Сейчас мы понимаем, насколько разительно отличались эти маршруты. Но тогда, в то утро, только случай и место, где тебя застало отступление правоохранителей, решили направление движения и судьбу многих протестующих. Люди, которые пошли на Европейскую площадь, дошли до «верхней баррикады» на уровне стадиона Динамо в начале улицы Грушевского и начали ее восстанавливать. Просто начали восстанавливать баррикаду — и все. Никто не пошел захватывать Верховную Раду, Кабмин и другие здания, никто не стрелял в правоохранителей. Никто не стрелял в протестующих. Никто не пострадал. Не было столкновений. А на улице Институтской — 48 убитых, и, по меньшей мере, 80 раненых. Люди тоже пытались добраться, кто сознательно, кто нет, до верхнего предела Майдана — «снежной баррикады». В чем отличие? В одном: на улице Грушевского не было спецроты киевского «Беркута», не было обвиняемых, вооруженных огнестрельным оружием, и у которых был приказ или разрешение и, главное, — желание убивать. Это ответ на вопрос, который много раз задавала пострадавшим сторона защиты: «Почему вы шли вперед?». И этот ответ также звучал в судебных заседаниях, в показаниях потерпевших и свидетелей. У некоторых осознано, у некоторых нет: «Мы шли вперед, потому что линия Майдана и проходила по «снежной баррикаде» на линии выхода из метро Крещатик». И дальше этой линии никто не шел и не пытался идти. Это также подтверждают и показани Анатолия Стрельченко. Он, можно сказать, «свидетель с другой стороны», совершенно не сочувствующий протестующим, без всяких сантиментов к людям «по эту сторону баррикад». При этом он - профессиональный правоохранитель, и его в большей степени искренние показания дают суду реалистичную картину происходившего. Они тем более важны, потому что это свидетельство правоохранителя, который во время событий также был среди правоохранителей. Следующая волна протестующих поднималась уже для того, чтобы эвакуировать раненых и вынести погибших. А некоторые люди просто не знали, что делать, у них не было конкретной цели, конкретного маршрута, куда и зачем идти. Как бы ни хотела защита доказать, что протест организовали внешние силы и управляли им, на самом деле, на Майдане большая часть людей, и в том числе пострадавших, - были просто обычные люди, не знакомые между собой. У них мог быть один-два знакомых на весь Майдан, никому они не подчинялись и делали то, что считали нужным, исходя из своего мировоззрения, мировосприятия, своих убеждений, своих представлений о хорошем и плохом, о том, как должны поступать правоохранители, делать государство, и каким оно должно быть. Они реализовывали свои законные права.  

«Такие убийства запрещены даже на войне. Но тогда не было войны»

В начале событий 20 февраля правоохранители использовали помповые ружья Форт 500. Сторона защиты утверждала, что это не оружие, а спецсредство, и штатные патроны к этим спецсредствам — резиновые пули, то есть патроны нелетального действия. Однако я хочу отметить, и свидетель Анатолий Стрельченко то же отмечал, что эти ружья могут заряжаться не только резиновыми пулями, но и патронами летального действия — например, со свинцовой картечью. Я специально пыталась стрелять и тем, и тем. И поверьте, эти патроны невозможно перепутать: свинцовую картечь или любой патрон летального действия с пластиком — они ощутимо разные по весу. Ни держа патроны в руках не перепутаешь, ни тем более во время выстрела. Потому что отдача от выстрела свинцовой картечью и отдача от резинки или пластика очень сильно отличается по силе, разный звук выстрела — это не сравнимые вещи. То есть милиционер, заряжающий и стреляющий из [suggestion title="Форт 500" text="Одноствольное гладкоствольное ружье производства НПО «Форт»"] свинцовой картечью вместо штатных патронов, прекрасно осознает, что он делает, — что он превращает спецсредство в летальное оружие. Это невозможно сделать случайно или неосознанно. Столкновения между протестующими и силовиками на улице Грушевского во время Евромайдана, январь 2014 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати Первые протестующие убиты, собственно, из таких спецсредств — ружей Форт 500, которыми были вооружены лица в камуфлированной форме с зелеными повязками. Это, как мы установили, просматривая видео с командиром севастопольского «Беркута», эти лица в центре — бойцы севастопольского и симферопольского «Беркута». По синхронизации видео перемещения пострадавших, ранений потерпевших и выстрелов, которые производили эти лица, мы понимаем, что стреляли и ранили, и убили потерпевших именно они. И с другой стороны Институтской, из-под Октябрьского дворца, правоохранители в черной форме с желтыми повязками также стреляли из Форт 500, и там тоже стреляли снарядами летального действия. Я хочу остановиться на убийствах, которые произошли уже после того, как спецподразделение «Беркут» отошло за "бетонную баррикаду", то есть уже после 9:30 20 февраля. Мы очень детально исследовали убийства на так называемом «пятачке смерти». Если посмотреть внимательно видео, по обе стороны местность, в том числе с измерениями и данными местонахождения «снежной баррикады», и сопоставить проезд в «снежной баррикаде», мы увидим, что множество убийств произошло потому, что этот пятачок был открыт, это была зона, которая простреливалась с места расположения правоохранителей за бетонными баррикадами и грузовиками. И именно поэтому сосредоточение убитых и раненых на "пятачке смерти" было самым большим. Этих людей правоохранители убили не потому, что чувствовали в них опасность, не потому, что у этих людей было оружие или они двигались в сторону правоохранителей, а просто потому, что могли. Убили, потому что ненавидели протестующих и могли их здесь убить. Там убили Романа Вареницу двумя смертельными выстрелами в спину, когда Роман сидел спиной к правоохранителям и немного высунулся из-за дерева, которое многих там защищало. Он получил смертельные ранения, так как двинулся в направлении Сергея Трапезуна, который пробежал рядом и раненый упал. Почему ранили Сергея Трапезуна? Он вместе с Романом Титиком эвакуировал раненого Олега Ушневича. Почему ранили Ушневича? Потому что он пробегал от этого дерева к бетонному парапету банка «Аркада» и как раз попал в этот простреливаемый участок. Таким же образом, ранили Антона Лубяницкого, когда он бежал в этом же направлении, в момент, когда он находился в этом промежутке. Так же ранили Рому Качана.

То есть фактически правоохранители, сидевшие за бетонной баррикадой, расстреливали людей на «пятачке смерти» как в тире.

Действительно, мне это очень неприятно говорить, но, к сожалению, так и было: «беркутовцы» хладнокровно и прицельно убивали людей. Они отлично их видели, они отлично видели, что у них не было оружия, что люди не двигались в сторону правоохранителей. В эти три минуты — с 09:44 до 09:47 — были убиты четверо и ранены минимум пять человек. Там же позже был ранен Иван Раповой. У Сергея Трапезуна после ранения было критическое кровотечение, ему долгое время не могли оказать помощь, потому что любые попытки это сделать со стороны протестующих вызывали ответный огонь со стороны правоохранителей. То есть милиционеры убивали или ранили — умышленно стреляли в людей, которые пытались оказать помощь раненым. Стреляли умышленно в людей, выносивших раненых. Когда ранили Евгения Котляра, он сидел за щитом рядом с Юрием Кравчуком. К этому моменту они уже эвакуировали по меньшей мере двух раненых. Столкновения между протестующими и силовиками на улице Грушевского во время Евромайдана, январь 2014 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати На судебном заседании установили, каким образом, в какой последовательности ранили Евгения Котляра, потому что именно на судебном заседании во время допроса раненого Юрия Кравчука установили, что Кравчук видел Котляра справа от себя. Они раньше не были знакомы. Кравчук видел, как Котляра ранили в шею, когда тот сидел рядом. Перед тем как ранили самого Юрия, пуля срикошетила и раздробила колено. То есть, правоохранители стреляют в одного, стреляют в другого, поднимается и бежит раненый в шею Евгений Котляр, и в него, когда он бежит вниз по Институтской от правоохранителей, в попытке спастись, зажимая рану на шее, снова стреляют. От этого второго ранения Евгений, как подкошенный, падает на мостовую. Это все из трех разных ракурсов видно на видео. Нет ничего, что может это оправдать. Ни в законе «О милиции», ни в Уставе патрульно-постовой службы, ни в каком-либо приказе МВД нет и не может быть оправдания тому, что делали правоохранители. В ходе судебного заседания обвиняемый Янишевский частично озвучил свои мотивы. Он постоянно пытался вернуться в предыдущий день, в ночь с 18 на 19 февраля, и говорил о том, что протестующие, по его мнению, прострелили водомет. То есть фактически обвиняемые в своем сознании, если и не признавали, что оправдывают свои действия, то оправдывали такие действия других правоохранителей по отношению к протестующим тем, что кто-то раньше из протестующих что-то сделал плохое. Оправдывали «месть врагу». То есть мы снова возвращаемся к тому, что обвиняемые определяли протестующих как комбатантов, как врага, как сторону, с которой воюют правоохранители. Они не относились к протестующим как к своему народу, они не относились к ним, как к обычным людям, которых обвиняемые, как правоохранители, были призваны защищать. Они воевали против протестующих и считали, что все средства уничтожения врага для этого подходят. Что выстрелы, если таковые были 18-19 февраля по автомобилю правоохранителей, развязывают им руки для убийства. http://graty.page.ua/ne-strelyali-delo-ob-ubijstve-48-protestuyushhih-na-majdane-vozobnovilos-s-doprosa-obvinyaemyh-eks-berkutovczev/ Но мы должны понимать, что нельзя уравнивать подразделение правоохранителей и площадь протестующих - ни юридически, ни фактически. Нельзя ставить знак сравнения между ними ни по подготовке, ни по навыкам, ни в правах, ни в обязанностях, ни по организации, ни по координации. Правоохранители в силу своего служебного положения, благодаря подготовке и навыкам, могут и должны выявлять и обезвреживать угрозу со стороны протестующих. И они должны и обязаны при этом обеспечивать безопасность других людей, а не рассматривать всех людей по ту сторону баррикад как своих врагов, которых они могут, должны и будут убивать и обезвреживать. Это не военные действия, это не война, не может быть войны милиции или полиции со своим народом. Нельзя оценивать события протестов по аналогии с военными действиями и наделять правоохранителей правами комбатантов к врагу так, как это постоянно пыталась сделать сторона защиты и сами обвиняемые своими репликами.

Я считаю, что такая конструкция мести и оправдания мести, правом на которую наделяют правоохранителей обвиняемые, а фактически себя, - тотально не правовая. Ее не должно быть, и нельзя допускать, чтобы правоохранители разделяли такой ход мыслей. И собственно, по-моему, одна из задач этого процесса, — чтобы в дальнейшем такого в голове у полицейских не было.

http://graty.page.ua/ubijstvo-tabelnym-oruzhiem-kak-v-sude-dokazyvali-vinu-eks-berkutovczev-v-rasstrelah-protestuyushhih-na-majdane/ Мы исследовали видео, где группа людей, которую расстреливают, вообще не двигается: пострадавшие Гурик, Вареница, Точин, — они не просто не представляют угрозы, они в принципе не двигаются в направлении правоохранителей, и никто из расстрелянных на пятачке не двигался в направлении правоохранителей. В них стреляют в течение нескольких десятков минут. Когда ранят того же Ивана Рапового возле Александра Царька, которого тоже смертельно ранят, они вместе лежат, ждут смерти. Раповой на момент, когда мы видим его на видео рядом с раненым Царьком, уже лежал там 40 минут с проникающим ранением грудной клетки и живота, потому что к нему не могли подойти, потому что в тех, кто к нему подходил, тоже стреляли. Потому что Чмиленко, который принес носилки, смертельно ранили в шею, потому что постоянно стреляли в людей, которые максимально очевидно не только не представляли угрозу, но и нуждались в помощи. И, по-хорошему, правоохранители должны были оказать такую помощь или обеспечить, чтобы это сделал кто-то другой. Потому что это не нормально даже в условиях боевой ситуация, не нормально даже для ведения боевых действий. Даже во время войны и против неприятеля такие действия были бы военным преступлением.

Во время войны это называлось вероломным убийством. Убийство считается вероломным, когда ранят человека, а затем отстреливают тех, кто пытается ему помочь. Это уже нарушение даже правил и обычаев войны. То есть, такие убийства запрещены даже на войне. Но тогда не было войны.

В приговоре суд может выполнить, в том числе, превентивную функцию и сделать так, чтобы впредь полицейские, служащие сейчас, никогда не занимали такую позицию. И никогда не расценивали свой народ как противника, как некую безликую массу, которой нужно противостоять и которую нужно уничтожать.  

«Ответственность за весь «путь» протеста и противодействие ему с 30 ноября по 20 февраля и за ужасный финал лежит на власти, лежит на правоохранителях»

Я хочу остановиться на том, что события 20 февраля не возникли на пустом месте. По меньшей мере, трое пострадавших - Устим Голоднюк, Игорь Пехенько, погибшие от рук правоохранителей 20 февраля, Валентин Балковенко, тогда же получивший ранения, — все они принимали участие в протестах еще с 30 ноября. Все они были в ночь на 30 ноября, в ночь разгона протестующих на Майдане. В этом разгоне участвовала спецрота киевского «Беркута», в которой служили обвиняемые. Несмотря на заявления обвиняемых, что никаких студентов 30 ноября не было — это также постоянно транслировалось в нашем процессе — Устим и Валентин были студентами. И впервые они столкнулись с насилием правоохранителей именно 30 ноября. Среди правоохранителей, которые осуществляли разгон, была также и спецрота киевского «Беркута». Их не инопланетяне спустили 20 февраля на Институтскую, они участвовали в «охране общественного порядка» с самого начала протестов. http://graty.page.ua/razgon-majdana-30-noyabrya-za-shest-let-yedinstvenny-uslovnyj-prigovor-po-odnomu-iz-klyuchevyh-epizodov-v-istorii-strany/ Очевидно, среди милиционеров бытовало искаженное представление о событиях, у них было желание оправдывать свои действия и нежелание воспринимать реальность такой, какая она была. Поэтому они постоянно пытались унизить протестующих, распространяли фейки о том, что не было студентов, не было разгона, на Майдане одни бомжи или завезенные титушки и так далее. Из вопросов защиты потерпевшим мы поняли, что сторона защиты считает, что на Майдан протестующие приезжали за деньги, и что весь протест был организован кем-то извне. Это несмотря на то, что все ответы потерпевших опровергали эти предположения, а на самом деле, не предположения, а фейки. То есть реальная картина такова, что протестующие не просто не получали деньги за участие в протестах, а наоборот, они сами финансировали потребности Майдана. Потерпевший Игорь Заставный рассказывал, как обманул и преувеличил свой возраст для того, чтобы его взяли в автобус в Киев, на Майдан. Ехал он, конечно, за свой счет. Аналогично пострадавшие, которые ехали из Львова в Киев, также ехали за свой счет. Ехали они в Киев, потому что были возмущены тем, что произошло 18-19 февраля и пытались удержать страну от скатывания в авторитаризм. И именно таким был мотив людей, приехавших на Майдан 19-20 февраля, после того как увидели, что произошло 18-19 февраля. Также мы слышали от матери погибшего Романа Гурика, дававшей показания в суде, что мотивом его приезда был именно разгон студентов. Потерпевшие рассказывали, что убийство Сергея Нигояна 22 января 2014 года также было для многих мотивацией для того, чтобы выйти на протесты. Это абсолютно адекватная человеческая реакция на насилие и несправедливость со стороны властей, со стороны правоохранителей. Это нам говорит, что 20 февраля на Майдане были, в том числе, те же протестующие и те же правоохранители, которые были там 30 ноября 2013 года. И глобально ответственность за весь «путь» протеста и противодействие ему с 30 ноября по 20 февраля и за ужасный финал лежит на власти, на правоохранителях. Они «мотивировали» все большее количество людей выходить на протест. Именно действия или бездействие власти трансформировали требования участников акций, требовавших уже не только подписания соглашения об ассоциации с ЕС, но и наказания для правоохранителей, требовали противодействовать произволу правоохранительных органов, уволить руководство правоохранительных органов и отставку президента. Именно власть и, в том числе, правоохранители были причиной того, что протесты на Майдане вообще происходили, усилились и трансформировались.  

«Осознанно или нет, наши обвиняемые играли именно на стороне России»

Очень ценным в ходе нашего судебного процесса было то, что установили следующие моменты. Я думаю, что мы четко установили отсутствие какой-либо третьей силы во время событий 20 февраля. Никакой стрельбы своих по своим, в обе стороны. Мы не установили ни одного ранения или убийства из гостиницы «Украина». Мы опровергли существование грузинских, американских, литовских, российских и других инопланетных снайперов в гостинице «Украина» или где-то рядом.

Это очень досадно признавать, но 48 украинских граждан убили именно украинские милиционеры. Но как бы не было досадно и тяжело, это важно признать и зафиксировать. Важно, чтобы это было в приговоре, потому что общество должно это знать, должно это осознать.

Без осознания этого факта невозможно ни реформирование полиции, ни дальнейшее нормальное взаимодействие правоохранительных органов и граждан. Это нужно для того, чтобы понимать, к чему приводит произвол полиции, использование правоохранительных органов в качестве политического инструмента, к чему приводит безнаказанность. Я убеждена, что люди, которые следили за судебным процессом, также сделали из этого свои выводы. http://graty.page.ua/speczialno-sfabrikovannye-dokazatelstva-obvinenie-po-delu-o-rasstrelah-protestuyushhih-na-majdane-oproverglo-versiyu-o-gruzinskih-snajperah/ Но это совершенно не исключает участие Российской Федерации в событиях Майдана, то есть в противодействии власти демократическим процессам и собственно Майдану. Очевидно, что и до 2013 года, и в 2013-2014 годах, во время событий Майдана, в высшее руководство нашего государства были инкорпорированы, введены агенты влияния Российской Федерации, консультанты по линии противодействия протестам — мы исследовали документы об этом и допрашивали свидетеля. Если сопоставить показания Валентина Наливайченко и документы, которые он предоставил в прокуратуру и которые мы исследовали в суде с хронологией протестов, можно сделать именно такой вывод: что приезжали представители ФСБ и правоохранительных органов Российской Федерации для консультаций и влияния на политическое руководство украинского государства и противодействия протестам. Почему России так нужно было противодействовать протестам? Мы можем это ясно увидеть на примере Беларуси. В 2010 году в Беларуси так же состоялись выборы, после которых был жесткий разгон, очень похожий по своей жестокости и кровожадности. На главной площади Минска [разгоняли] тех людей, которые не согласились с принятием их выбора. Это было еще в 2010 году, я это видела, то же самое я видела собственными глазами 30 ноября 2013 года. И если бы не было Евромайдана, если бы не протестующие, не пострадавшие, мы могли просто попасть в Беларусь 2010 года или уже в Беларусь 2020 года.

На примере Беларуси за эти десять лет мы видим, что произошло со страной под влиянием Российской Федерации. Использование правоохранительных органов для тотального ввержения страны в тоталитаризм — это абсолютно не новая история.

  Адвокатка семей Небесной сотни Евгения Закревская. Фото: Стас Юрченко, Ґрати Тимоти Снайдер в своей книге «О тирании: двадцать уроков двадцатого столетия» обращает внимание тех, кто носит оружие по службе:

"Просто знайте, что в прошлом силы зла не раз привлекали на свою сторону солдат и полицейских. И однажды те обнаруживали, что заняты не самыми лучшими делами. Будьте готовы сказать «нет».

То есть, правоохранительная система, милиция, полиция, прокуратура, суды есть, должны быть предохранителями установления диктатуры.

«При авторитарном режиме, как правило, существуют специальные органы быстрого реагирования, чья задача разгонять протестующих. И большой ошибкой будет считать, что НКВД или нацистская СС действовали без всякой поддержки, без помощи со стороны регулярных полицейских частей. Без этого они не могли бы достичь такого масштаба массовых убийств», — Тимоти Снайдер.

Это тем более актуально при существовании такого соседа, как Российская Федерация, для которого требуется максимальный контроль Украины через инкорпорацию в политическое руководство государства, руководство правоохранительных органов. Где сейчас работает министр Виталий Захарченко, где находится руководитель внутренних войск Анатолий Шуляк? Мы допрашивали и бывшего президента, и командующего внутренними войсками Шуляка. Мы исследовали документы, по которым видно, что все остальные участники этой роты фактически сбежали в Россию, и именно в России им предоставили убежище и гражданство. И именно в интересах России происходило подавление этих протестов для того, чтобы удержать Украину в поле своего влияния. Именно для этого и оказывалось влияние российского государства на руководство Украины, на правоохранительные органы Украины. Осознанно или нет наши обвинения играли именно на стороне России. И даже если сначала не сознательно, то потом точно уже сознательно. Акция на годовщину расстрелов на Майдане, 20 февраля 2020 года. Фото: Стас Юрченко, Ґрати Что произойдет, если никто не будет играть в эти игры? Это риторический вопрос также из книги Тимоти Снайдера. Этот вопрос задавал и [suggestion title="Вацлав Гавел" text="чешский писатель, диссидент, правозащитник, первый президент Чехии"].

«Для противодействия тоталитаризму следует помнить о профессиональной этике. Когда политические лидеры подают плохой пример, верность чисто профессиональным обязанностям становится еще важнее. Очень трудно подрывать верховенство закона без помощи юристов, провести показательные процессы без судей, авторитаризм нуждается в послушных государственных служащих. И если бы юристы следовали норме о невозможности внесудебных наказаний, если бы врачи не оперировали без согласия пациентов, если бы предприниматели выступали против рабства, а бюрократы отказались от документооборота, предусматривающего убийства людей, нацистскому режиму пришлось бы прилагать гораздо больше усилий, чтобы осуществить то, что они совершили».

Это аналогия известного историка Тимоти Снайдера, исследовавшего именно Украину, исследовавшего взаимодействие, соседство с тоталитарными государствами, и тоталитаризм как таковой. И именно те люди, которых так ненавидели и которым противодействовали правоохранители в 2013-2014 годах, именно они помешали реализации сценария полного контроля Украины со стороны Российской Федерации. Именно они способствовали укреплению украинской государственности. Вплоть до того, что Россия была вынуждена прибегнуть к открытой агрессии — сначала частичной аннексии и оккупации нашего государства, а затем полномасштабному вторжению.  

«То, что я описала, и есть создание этой преступной организации, фактически подменяющей собой правоохранительную систему»

И я считаю, что приговор, который вы вынесете по этому делу, будет оказывать сильное влияние на то, что дальше будет с нашим государством. Это, конечно, не поможет на фронте, но после того, как мы победим и освободим все наши территории, наших людей, нужно будет на чем-то базировать новое сознание. Я очень хочу, чтобы это сознание, в первую очередь правоохранительной и судебной системы, строилось на верховенстве права и обеспечивало нас в будущем от скатывания до тоталитарных или авторитарных практик. И действия правоохранительных органов, их мировоззрение очень важно, это краеугольный камень этого процесса. Я понимаю сложность вынесения приговора по этому делу, потому что всегда, когда совершаются столь масштабные преступления, ответственность за них «размазана».

«Тонко и четко продумана этика каждого ужасного кровопролития: чистые руки у теоретика, чистая совесть у исполнителя», — Игорь Губерман.

В этом случае у нас исполнители всеми силами и средствами показывали, что их совесть чиста в этом деле. То есть такое распределение обязанностей, как мы юристы любим это называть «распределение ролей в преступлении», — это фактически «размазывание» ответственности, чтобы каждый мог сказать, что он ничего особенного не сделал. Он просто выстрелил, потому что «мне сказали охранять правительственный квартал, я так считаю, дальше ничего не знаю и ничего не известно и это вообще меня не касается, я солдат». И на скамье подсудимых, к сожалению, у нас только непосредственные исполнители, по версии прокуратуры, которую я полностью разделяю и которую потерпевшие полностью разделяют. У них максимально «чистая совесть», всю моральную ответственность взяли на себя их бывшие командиры, руководители правоохранительных органов: Янукович, Захарченко, Ратушняк, которые сами никого не убивали и на спусковой крючок не нажимали, у них с «чистыми руками» все хорошо. «Убийцы Небесной сотни будут наказаны» — митинг на Майдане Независимости, 2019 год. Фото: Стас Юрченко, Ґрати На самом деле, то, что я описала, и есть создание преступной организации, которая фактически подменяет собой правоохранительную систему, о которой говорится в обвинительном акте. В такой системе существует круговая порука, понимание исполнителей, что им можно это делать: избивать, стрелять, убивать, - что им за это ничего не будет, что это одобряется. И тогда даже без отдельного приказа, даже без того, чтобы кто-то конкретно написал или доказал: «Иди и убей десять протестующих», — правоохранители знали, что это можно сделать, что можно убивать, что это одобряется руководством и что за это они получат не выговор, не уголовное дело, а поощрения и премии.

Я не хочу быть адвокатом в стране, где можно безнаказанно расстрелять 48 человек на центральной площади столицы. Я думаю, что вы не хотите быть судьями в такой стране, потому что это на самом деле опасно.

Безнаказанность подобных преступлений приводит к тому, что это может повториться. Для того чтобы этому помешать, нужен справедливый приговор, который будет соответствовать процессу, который поймут люди. Я понимаю, что мы все апеллируем к правам человека, и в этом контексте всегда упоминаются права обвиняемых — это совершенно правильно. И я убеждена, что в этом процессе права обвиняемых были максимально соблюдены. Я редко сталкивалась с таким подходом. Это хорошо, потому что это повышает доверие к судебному процессу и будущему приговору со стороны не только тех, кто симпатизировал Майдану, а и к гораздо более широкому кругу общества. Мы понимаем, что в правовом государстве процесс отправления правосудия должен иметь предохранители от нарушений прав человека, в первую очередь прав обвиняемых. И у нас так все и происходило. Но есть один момент: если формально или фактически эти гарантии соблюдения прав человека обвиняемых, эти «предохранители от нарушений прав человека», не позволяют вообще завершить процесс, не позволяют привлечь к ответственности виновных, приводят к закрытию дел, приводят к бегству подозреваемых, приводят к обмену обвиняемых, как это произошло у нас, — это еще больше подрывает доверие к правосудию.

Не должно быть такого, что правосудие вообще не вершится, ссылаясь на гарантии соблюдения прав обвиняемых. Потому что правосудие - это функция государства, которую ему делегировало общество. Если эта функция не выполняется, тогда происходят страшные вещи, происходят самосуды, месть — кровавая, страшная, и это то,  до чего мы не можем скатываться, потому что это отбрасывает нас очень далеко в нашем развитии.

 

«Сторона защиты пыталась создать такой образ пострадавших, словно каких-то фанатиков, или неадекватных людей, которые лезут под пули»

Хочу еще один момент отметить. Когда мы в суде исследуем мотивацию потерпевших и свидетелей, то есть протестующих, которые поднимались и шли на баррикаду, вообще шли по Институтской, мы все находимся здесь и сейчас. Мы знаем, что произошло, мы знаем результат. Мы знаем, что есть погибшие, сколько погибших, что есть раненые, что стреляли боевыми патронами, что это был ужасный день. Но те, кто были в тот день на Институтской, они этого всего не знали и могли не отдавать себе отчет, потому что это не укладывается, на самом деле, в голове. Потому что не каждый день такое случается. Мы когда допрашивали потерпевших, было такое, что они, находясь в самой гуще событий, не понимали даже, что в них стреляют, что стреляют боевыми, уже когда было пятнадцать убитых протестующих. Мы допрашивали свидетеля Сергея Белого — он видел смертельное ранение Дигдаловича, но даже он не осознал, что Дигдаловича убили. Сергей думал, что это ранение от резиновой пули и мужчина просто упал, потому что просто остановили человека. Он дошел аж до парапета банка «Аркада» и только там, когда в его щит попала и зазвенела пуля, когда он увидел боевую пулю, только тогда он понял, что собственно происходит, что происходит расстрел людей. И только тогда он осознал опасность. А дошел он туда фактически уже в момент ранения Олега Ушневича, то есть фактически присутствовал при ранении Ушневича. Это уже самый разгар событий, самый расстрел, на Институтской - уже более десяти погибших, десятки раненых. Это не единичный случай. То есть мы должны понимать, что многие люди не знали полностью всей картины происходящего, не осознавали ее. Но есть и другие люди, такие как, например, Сергей Трапезун, который на момент ранения спас жизнь уже двух раненых и третьего — Олега Ушневича — пытался вынести. Он рассказывал о своем психологическом состоянии. Почему это важно — потому что сторона защиты пыталась создать такой образ пострадавших, словно каких-то фанатиков, или неадекватных людей, которые лезут под пули, и потому уже сам этот факт указывал на то, что протестующие были очень опасны. Сейчас, когда уже идет полномасштабное вторжение, возможно, это не так остро звучит, но все равно. То есть на вопрос стороны защиты: «Почему вы говорили, что вы были в неадекватном состоянии, не могли оценить ситуацию, страха не было, выстрелы раздавались, опасность впереди, а вы двигаетесь?» — потерпевший отвечает, что цитату вырвали из контекста, что он был в стрессовом состоянии, потому что в него стреляли. Это очевидно. И поэтому он не мог четко думать, не мог координировать свои действия, не имел времени обдумывать.

— Страх был? — спрашивает защита. — Страха не было, — отвечает потерпевший.

Отсутствие страха, когда тебе нужно кому-то помочь, когда человек совершает героические на самом деле поступки, — это не признак неадекватности, это не признак опасности человека. Теперь мы понимаем, что это вообще не так. Дальше я тоже цитирую потерпевшего: «Страха не было, потому что когда ты видишь человека и ему нужна помощь, тогда страха нет. Понимаете, есть разные категории людей с разными амбициями. И я готов отдать жизнь в Украине, чтобы была гарантия, чтобы лучше жили ваши дети, мои и всех. А есть люди, которые больше любят деньги или другое, но ничего за Украину не отдадут. Так вот я в категории людей, которые могут отдать жизнь, чтобы было лучше». Именно такие душевные порывы пыталась дискредитировать сторона защиты, чтобы показать опасность пострадавших. Это, согласитесь, подход нерелевантный, это неправильно и так нельзя оценивать героическое поведение пострадавших.  

«Установление истины в этом процессе, важнее, чем непосредственно наказание обвиняемых» 

В конце 2019 года в нашем процессе, я считаю, произошла диверсия со стороны властей и прямое давление на суд, а именно: изъятие обвиняемых из зала суда. Это произошло при содействии этой вертикали власти, в том числе судебной власти и прокуратуры, — не прокуроров, которые присутствуют в заседании, которые вели этот процесс раньше. К сожалению, этот факт очень сильно подорвал доверие потерпевших и общества к правосудию. И очень хорошо, что все же удалось восстановить процесс, хоть и в таком урезанном виде. В том смысле, что юридически привлечь к ответственности можно всех обвиняемых, а наказать всех обвиняемых Украина, вероятно, не сможет, даже если они будут признаны виновными, потому что их здесь физически нет. http://graty.page.ua/czena-obmena-kak-vlast-reshila-pozhertvovat-delom-majdana-radi-spaseniya-plennyh/ Но очень хорошо, что суд продолжил рассматривать все обвинения в 2020 году. Потому что наказание не является ни единственной задачей правосудия, ни единственной целью потерпевших. Потому что установление истины в ходе этого процесса - важнее, мне кажется, чем непосредственно наказание обвиняемых. Потому что установление истины и справедливый приговор оберегает общество от повторения таких трагедий, это оберегает общество от скатывания в диктатуру, это оберегает общество от неправильной оценки событий и повторения исторических ошибок. А у меня нет никакого сомнения, что это исторические события, исторический процесс и что приговор, который будет в этом деле, будет историческим приговором. Я хочу процитировать слова, которые, к сожалению, мы не услышали здесь в суде. Это говорит отец одного из погибших:

«Знаете, я тоже бывший милиционер. И в 1989 году нас отправили на усиление в Николаевскую область. В помощь ОМОНу против крымских татар. ОМОН — это тогда «Беркут» так назывался. Тогда митинги были тоже, протесты татар. Нас в Крым вывозили стоять на митингах. Страшно, как настраивали против них, против татар, действительно разжигали ненависть. А я говорю: «А чего я должен быть против них? Люди свою землю защищают, стоят. Это их право. Они мне не враги. И что я им должен за это делать? Я не буду». Так нас, «бандеровцев», там восемь человек таких было, распределили по разным подразделениям, чтобы вместе не были, потому что говорили: еще вместе с ними встанете. А потом забрали вообще, говорят, толку от вас нет там. И хорошо, потому что там тогда ОМОН страшное, что творил. А тут из автоматов по своим, безоружным стреляли: это как так можно?! Говорят про самозащиту, но покажите хоть у одного убитого, чтобы было оружие? Так по кому же вы стреляли?! Я сам все знал, а потом его маме должен был сказать, что произошло. Это самое страшное было. А она: «Это ты сына таким воспитал, поэтому он погиб!». А я что, плохо воспитал? Я ему говорю: «Не иди, подожди хотя бы 15 минут, пусть немного стихнет». А он говорит: «Не смогу потом на себя в зеркало смотреть и ребятам в глаза». Мой Иван до того, еще когда в армии служил, с полковником на украинском заговорил. Тот говорит: «Что, бандеровец?». А мой отвечает: «Зато не москаль». А я русских знаю много, есть хорошие люди. Но что с ними произошло? Как такое с людьми может быть, чтобы они так поступали?! Я после того, как... Неделю в Бога не мог верить... Ну зачем же все и как это вообще может быть... А потом вернулся. Но как болит!»

Это мне рассказывал отец Ивана Тарасюка. К сожалению, вы не услышали это от него, потому что у меня не нашлось слов, чтобы убедить его приехать и участвовать в дебатах. Он, к сожалению, очень сильно разуверился в правосудии после того, как обменяли обвиняемых. Это не вина суда, но это возлагает на суд дополнительную ответственность, потому что не должно быть разуверившихся родителей таких детей. Потому что они уже потеряли самое дорогое, и они не должны потерять веру в справедливость, иначе будет совсем плохо. Уважаемый суд, я считаю, что обвинение полностью доказано прокуратурой. И я знаю, что прокуроры и потерпевшие просят пожизненный срок для обвиняемых. Я не могу быть другого мнения. Я поддерживаю и прошу удовлетворить все гражданские иски, поданные потерпевшими, я считаю, что это тот минимум, который может каким-то образом не то, чтобы удовлетворить, но хотя бы немного поддержать этих людей. Они этого заслуживают. Но главное: я прошу признать обвиняемых виновными в полном объеме обвинения, и я очень надеюсь на справедливый приговор. Очень вам благодарна. У меня все.